Юрий Комарницкий рассказал всю правду

    «Законы джунглей» современной России вынуждают ностальгировать по тому времени: по бесплатным образованию и медицине, по нищенским пенсиям и зарплатам, которые все же позволяли сводить концы с концами, по киловатту электроэнергии за 4 копейки и трехкопеечному трамваю, многое тогда было лучше, дешевле и слаще, главное была уверенность в завтрашнем дне.

    Падающие в океан спутники или летающие в противоположном направлении «Протоны» вызывают саркастические улыбки, напоминая об утраченном статусе космической державы. Повсеместно взрывающиеся армейские склады однозначно указывают на то, какую угрозу представляет  «несокрушимая и легендарная», прежде всего, для самих россиян, в то время как Армии Советского Союза опасался весь мир. Много чего можно сравнивать в этих странах и не факт, что результаты сравнений будут в пользу современной России. Это, скорее всего, тема не для отдельной статьи, а для многотомного исследования.

    Сегодня я хочу поговорить о том, что было запретной темой в СССР: о свободе слова и о всевидящем оке КГБ. А точнее об одном человеке, с которым меня неожиданно свела судьба. Мне удалось с ним пообщаться, и даже взять у этого интересного человека интервью.

    Знакомьтесь — однокурсник и друг автора знаменитой «Червоной Руты», Юрий Комарницкий, ныне журналист, писатель, президент благотворительного фонда  «Жизнь», за распространение запрещенных книг провел в тюрьмах и лагерях больше семи лет.

    — Это было удивительное время, — рассказывает Юрий. — В космос уже летали люди, а в Винницкой милиции выслеживали ребят, которые распространяли музыку группы «Биттлз», отнимали у них кассеты и сажали за решетку. Припоминаю, как по улице Свердлова, 100, где я в то время жил, милиционеры отняли у местного битломана мешок магнитофонных кассет, а его самого избили до полусмерти.

    Что касается запрещенных книг писателей-диссидентов, здесь дело обстояло намного хуже. Тут уже подключалось пресловутое КГБ. Один раз пообщавшись с этой организацией, мы обрекали себя на вечные преследования. Впрочем, не все гебисты были человеконенавистниками. В Санкт-Петербургских «Крестах» и после освобождения из них мне помогал... ныне опальный в России генерал КГБ Олег Калугин. В Москве на квартире московского депутата Виктора Миронова, где нас познакомили, именно Олег Калугин первым редактировал мою повесть «Старший камеры № 75», в которой я рассказал о содержании заключенных, детей и взрослых в тюрьмах и лагерях накануне перестройки.

    Тогда всему миру навязывали мнение, что в Советском Союзе нет политических заключенных. Как правило, кукловоды из КГБ делали так, что нам «цепляли» уголовные статьи. Когда у меня изъяли запрещенные книги, я убежал из Украины в Казахстан. Но меня поймали. Судили как расхитителя социалистической собственности. Но хотя речь шла о хищении по ст. 76, на закрытом слушании судья, казах по национальности, не сдержался и сказал: «Мы помним ваши поступки, направленные против нашей любимой Родины и примем это во внимание». Мне дали 4 года лишения свободы.

    — Расскажите, когда это случилось, и что этому предшествовало?

    — В 1969 году я поступил учиться в Черновицкий университет. Серая, однообразная жизнь сводила нас, студентов, с ума. Безусловно, такое состояние было не у всех. Многие бегали смотреть индийские фильмы, и на реальность им было наплевать. Но прогрессивные ребята понимали, что страна все больше отдаляется от мирового сообщества. Мы по своему пытались что-то изменить: расклеивали по ночному городу антисоветские листовки, распространяли книги писателей-диссидентов.

    — У вас есть позитивные воспоминания о том времени?

    — Конечно! Из ярких событий университетской жизни считаю дружбу с Владимиром Ивасюком, известным композитором, автором лучшей, как я считаю, песни Украины «Червона рута». Кстати, мы родились в одном роддоме в городе Кицмань Черновицкой области. Наши родители вместе работали в тамошнем отделе образования. Уже будучи студентами, я – истфака, а Володя — мединститута, посещали тайные студенческие собрания и расклеивали тризубы на стенах  «Резиденции» (неофициальное название Черновицкого университета, бывшей резиденции архимандрита западной Украины).

    У Володи также были неприятности с КГБ. Однажды подшофе с друзьями он нечаянно в сквере столкнул с пьедестала бюст Ленина. Его долго таскали в КГБ. В зоне я узнал, что он стал известным композитором, а затем пришло известие о том, что его нашли повешенным. Думаю, режим видел в нем лидера, который в «неподходящий» момент мог возглавить национальное движение в Западной Украине и поставил на его жизни точку. Как друг детства и юности Володи заявляю, что покончить жизнь самоубийством он не мог.

    — Какая запрещенная литература сыграла роковую роль в вашей судьбе?

    — В первую очередь это были собственные стихи, а уже потом некоторые книги диссидентов. Например, Солженицына и множества других. Но мои стихи, написанные на манер гуцульской коломыйки, даже сейчас воспринимаются на слух крамольно:

    Є комунізм у нас в Союзі,

    він за Кремлівською стіною.

    Його як слід охороняють

    — ніколи він не буде твоїм!

    — Вас сразу отправили в зону?

    — Так в те годы не бывало. Сначала заставили взять академотпуск и уехать из города. Затем через шесть месяцев вызвали на расправу. Я понял, что к чему и убежал. Но от КГБ не скроешься. Меня поймали и отправили  сначала в карагандинскую тюрьму, а затем на 4 года в степной лагерь.

    — Что собой представляла карагандинская тюрьма?

    — Вместо положенных 2-х тысяч заключенных там сидели 12 тысяч. Она в то время была «исполнительной» тюрьмой. По ночам где-то в подвалах расстреливали приговоренных к смерти. Язва желудка и туберкулез там заболеваниями не считались. Только в случае прободения язвы или открытого кровохарканья зэков увозили умирать в санитарный лагерь «Долинку». Я там был. Об этом казахстанском лагере, где людей превращали в пыль, упоминал писатель Антонов-Овсиенко в своей книге «Повесть о Матильде и Ларисе».

    — Что вам больше всего запомнилось в тот период?

    — Транспортировка в зону. Это происходило так. В тюремном дворе стоял под «парами» автозак. Нас, как селедку в бочку, загнали в его нутро. Машина затряслась по ухабам. Мы стонали и матерились в дикой тесноте. В двух одноместных клетках транспортировали женщин. Неожиданно пьяные охранники обратились к нам: «Эй, вы, у кого есть деньги, можете зарулить в клетку к девочкам. Пока доедем до вокзала, успеешь палку поставить».

    Такие случаи здесь бывали часто. Мой сосед оживился: «Давай, начальник, у меня есть четвертак (25 рублей), только побыстрее, чтобы успеть!»

    Решетку открыли, и зэк полез в клетку к женщине. Мне было противно, а некоторые веселились. Кричали: «Спеши, братишка, осталось пять минут, скоро вокзал!».

    — Вы видели этих женщин... Как они выглядели?

    — При перегрузке из автозака в вагон я их  рассмотрел. Они выглядели ужасно... Возраст обеих был за 50. Измочаленные пороком лица, седые слипшиеся от грязи волосы, плоские фигуры, костлявые ноги в дырявых полуспущенных чулках...

    — Первый день в зоне вам запомнился?

    — Такое не забывается. Когда ворота открылись и нас начали по пятеркам заводить в зону, некоторые зэки отказались идти на территорию. Они с криком упали на землю: «Не пойду, начальник!.. У меня там враги! Хочу в другую зону! Там меня убьют...».

    Солдаты били их прикладами и орали: «Ты у меня, сука, пойдешь!.. На пинках, падло, загоню, если добровольно не пойдешь!»

    — А как, интересно, кормили заключенных?

    — В зоне был голод, но замполит Илья Варзер по этому поводу не огорчался. Из классического громкоговорителя на столбе (лопуха) неслась веселая музыка, которая травмировала нашу психику. Навсегда запомнилась одна песня: «Пряники русские, сладкие, мятные, к чаю ароматному угощенье знатное». Что касается баланды, то она напоминала грязную известь, залитую теплой водой. Ежедневный рацион состоял из гнилой капусты и сушеной картошки, от которой сводило желудок.

    — Как прошел ваш первый рабочий день в местах лишения свободы?

    — Было зимнее утро. Солдаты  и прапорщики ведут нас на рабочий объект в трех километрах от жилой зоны. У солдат — автоматы, у прапорщиков — палицы-клюки из очень толстой проволоки с рукоятками в виде кольца. На поводках злобные овчарки. Иногда колона теряет ритм, и чье-то тело выталкивается из общей массы. В одно из таких мгновений, когда меня вытолкнули из колоны, я почувствовал между лопатками дикую боль. Хотел броситься на прапорщика-казаха, который ударил меня клюкой, но солдаты уже подняли на уровень моей груди автоматы. Малейшее движение и меня бы пристрелили. Пришлось уйти в колону. По спине текла кровь...

    Через два часа мы, дико замерзшие, добрались до территории рабочего объекта. Теплушки были заняты блатными — вспомогательной силой администрации, отечественными капо (название надсмотрщиков из заключенных в немецких концлагерях). Нам велели заливать цемент. На дне котлована мерзлая жижа. Заливать цемент бесполезно. Через пять минут наши сапоги разбухают от воды. Мы поднялись наверх и разожгли костер. Появились два пьяных прапорщика. Они затоптали наш костер и прокричали: «Вы что, суки, сюда греться пришли? Марш в котлован!» Пришло отчаяние. Мы знали, что этот горнообогатительный комбинат строят по принципу Беломор-Балтийского канала, то есть на костях. Стало понятно, что голод и холод вскоре многих из нас убьет.

    — Как же вам удалось выжить в зоне?

    — Сам не понимаю. Когда освобождался, весил всего 40 килограммов. Немного отошел в Москве у сестры Юлии. В столице познакомился с известными людьми — например, чемпионом мира по штанге Юрием Власовым. Он тогда печатался в немецком журнале «Штерн» и не всегда разделял позицию существующего строя. С подачи Юрия Власова устроился на работу к депутату Солнцевского района города Москвы Виктору Миронову. В его квартире на Ленинском проспекте встретил Олега Калугина. Думаю, именно Калугин, опальный генерал КГБ, явился причиной моей второй отсидки уже в Санкт-Петербургской тюрьме «Кресты».

    — Почему вы так считаете?

    — На допросах гебистов больше всего интересовала наша дружба с генералом. Мы действительно подружились. Именно он редактировал мои книги и помогал выживать в Москве. А потом меня внезапно арестовали и увезли в «Кресты».

    — С чем вы столкнулись в печально знаменитых «Крестах»?

    — Там было несладко... Камеры переполнены «тубиками» — стопроцентный шанс заразиться. Но самое мрачное наследие сталинских времен — это психиатрическое отделение в «Крестах» с закодированным названием 4-0. Мне там довелось побывать. Из людей вытягивали признания путем применения психотропных препаратов. Это аминазин, тизерцин, галаперидол, сульфазин и многие другие препараты. От одной таблетки тизерцина полностью пропадает физическая сила и приходит страх. Достаточно только одного укола пресловутого сульфазина, чтобы человек испытывал дикую боль на протяжении целой недели.

    — Олег Калугин вас поддерживал в «Крестах»?

    — Генерал периодически приезжал в Россию, от него я получил за год отсидки в «Крестах» 5 передач. Это были необходимые в тюрьме сигареты и чай, белье, туалетные принадлежности. Калугин неординарный человек. Одни его ругают, другие хвалят. В 90-х Московский городской суд признал Калугина виновным в измене Родине. Процесс проходил за закрытыми дверями. Но он не был бы гебистом, если бы дал себя посадить. По сегодняшний день толком неизвестно, в чем заключалась измена Калугина, который к тому времени уже проживал в США. Недавно в Америке Олег Калугин прокомментировал шпионский скандал, который разразился 29 июня 2010 года. Тогда 11 человек американцы арестовали как русских шпионов. Ничего не утверждая, Олег выразил свое удивление, что в наше время Россия практикует такие вещи.

    — Юрий Павлович, как вам живется в Украине?

    — Это моя Родина. В 2009 году был в Черновцах. Встречался с некоторыми однокурсниками, которые меня в начале 80-х травили. Некоторые из них тогда были членами КПСС. Теперь они в партиях с ярко националистическим окрасом. После освобождения из «Крестов» жил в Таллине и Санкт-Петербурге, Москве и Алма-Ате. В Украину возвращаться не хотел. Но тяжело заболела мать, пришлось приехать. Мать похоронил и решил здесь остаться. Написал три романа и одну повесть. Одни книги публиковались, другие ожидают своего издателя. Работаю над книгой о Владимире Ивасюке.

    Имею 27-летнюю дочь, которая живет за границей, и любимую женщину, с которой состою в официальном браке.

Джон Девисон Рокфеллер

Кто весь день работает, тому некогда зарабатывать деньги.